Иван Дроздов. Унесённые водкой. О пьянстве русских писателей - Страница 16

Индекс материала
Иван Дроздов. Унесённые водкой. О пьянстве русских писателей
Что за наваждение прижилось в людском мире? Откуда сила такая у этого зелья?
«Хорошие писатели — пьющие писатели, а пьющие писатели — хорошие писатели». Это была философия медленного самоубийства
Питейная программа имеет свои профессиональные окраски, она многосложна и колоритна
Чем выше поднимался я из глубин общества, тем больше я ощущал запах спиртного
Нет у народа авторитетных заступников, таких, как раньше: Лев Толстой, Достоевский, Некрасов, Чехов...
Не знал я трезвых писателей
На моих глазах пили и спивались многие поэты
Водка, как напалм, сжигала людей дотла
Вино меняет не только суть творчества, но и сам характер человека ставит с ног на голову
О том незримом страшном урожае, который пожинают водка, вино и пиво каждодневно, каждочасно, — едва ли не в каждой нашей семье
Даже такие высокие персоны, как министр, депутат, — и они, подобно слепым котятам, сту-пают на скользкую дорожку и потом валятся в пропасть
Тихое, культурненькое винопитие незаметно притормаживало все дела, гасило энергию, иссушало ум и душу
Алкоголь быстрее всего выветривает бойцовские качества человека
«Люди впускают в свои уста врага, который похищает их мозг»
Я всё-таки надеюсь: человечество одолеет эту напасть
Шичко сказал точно: люди пьют потому, что их сознание искажено ложными взглядами
Все страницы

В дачном посёлке мы с Николаем жили рядом, нас разделяли два дома. Я видел, как он погибал — от водки, от пьянства. Написал много книг, вырастил детей, уволился из армии в чине полковника: ему бы жить да жить, а он, закрывшись в кабинете, не писал, а пил. Достанет из-под стола бутылку и украдкой, словно кого опасаясь, наполнит рюмку. И смотрит в окно: тупо, печально. О чём он думает?.. О жене? Он её недавно похоронил. О книгах, которых не написал, но о которых мечтал в молодости?

Не знаю, но я по давно заведённой привычке иду к нему. Работали в газете военных лётчиков «Сталинский сокол», писали свои первые рассказы. И каждый мечтал опубликовать книгу, стать писателем. Журналисты все мечтают о писательстве, но вырваться из газеты удаётся немногим.

Открываю дверь, опускаюсь в кресло у окна. Он сидит за столом. С пола достаёт бутылку и где-то там, у ножки стола, наполняет рюмку.

В мою сторону бубнит:

— Тебе не предлагаю. Знаю — не пьёшь. Чистоплюй несчастный!

Пьёт он трудно, точно давится. И при этом морщится, как от зубной боли.

— Выполнил свою норму? — спрашивает он с нескрываемой досадой, словно укоряя меня за то, что я работаю регулярно, поднимаясь в пять часов, и до девяти сижу за столом.

— Да, выполнил.

— А ко мне пришёл отдохнуть, развлечься?

— Могу уйти.

— Сиди, да только не мешай и мне выполнять норму.

Некоторое время мы оба молчим, а потом я беру бутылку и выбрасываю её в окно. Она летит далеко, через дорогу. Николай вздрагивает, ошалело смотрит на меня: такого у нас не было! Хочет что-то сказать, но слов не находит. Себе под нос бурчит:

— Купил на последние деньги, а ты выбросил.

И совсем тихо, и не зло:

— Так не борются... с пьянством.

— А как борются?

— Не знаю, а только не так.

Николай поднимает голову, смотрит в окно. Взгляд его устремлён на заросшую травой клумбу. Когда-то её обложила белыми камешками жена Николая — Марина, и тут, под окном выращивала розы.

Вдруг ясным и твёрдым голосом говорит:

— Не сумел ты отвратить от рюмки Марину... Жила бы теперь.

Обхватил руками голову, заплакал.

— Не сумел. Иван. Жила бы...

Я подошёл к другу, обнял за плечи. Так мы стояли долго.

— Но ты-то, ты-то... Образумься. Брось пить.

Николай подвинул к себе стопку книг, — их я подобрал ему для чтения. Наверху лежал томик Джека Лондона. Николай раскрыл его, нашёл повесть «Джон Ячменное зерно». Сказал:

— Как это страшно, — в сорок лет уйти из жизни! И какой талант!

— Его, как напалм, сожгла водка.

— И ведь понимал, что гибнет. Говорил, что мужики все пьют, а потому они не справятся с алкогольной чумой. Уповал на женщин, но в наше время и женщины пьют.

— Я всё-таки надеюсь: человечество одолеет эту напасть.

— Надеешься на новый метод?

— Да, я верю в него.

— В нём одно плохо! — оживился Николай, и в глазах его я заметил огонёк прежнего задора. — Надо идти куда-то, слушать этих самых... знатоков метода.

— Можешь и не ходить! — бросал я ему спасительную нить. — Ты же писатель, сильный ум, столько знаний. Возьми вот эту книгу, эту... прочти внимательно. А вот тут форма дневника. Заполни его по пунктам. Прочитай вслух — вон у тебя магнитофон. Запиши на кассету, а потом вечером, на сон грядущий, прослушай, да не один раз... И бутылка отступит. Поверь, старина!

Николай поднялся, расправил плечи, стал ходить по кабинету.

— Да, да, Иван, ты прав. Что ж у нас, ума что ль мало, иль воля нас оставила? Мы сами должны справиться. Да и тебя хоть взять: одолел же ты заразу! И я, и я, старик, возьмусь. Вот посмотришь!

— Конечно, Николай. Иначе и быть не может. Ты же воин, Россию защищал. А теперь разрушителям помогаешь.

— Эка хватил! Я уж и разрушитель.

— Как и всякий, кто пьёт! Ну, сам посуди: от пьянства страна каждый год около миллиона жизней теряет. Да ведь это больше чуть не вдвое, чем мы потеряли за всю Первую мировую войну.

— Неужели?..

— А ты почитай книги... Каждая третья смерть в нашей стране от алкоголя. Война идёт. И ты её солдат.

— Да, Иван, согласен. Солдат. Нет, пожалуй, в этой войне скорее смертник. Солдат-то, он за победу бьётся. Но ведь смертник-то — я, и разрушаю только себя.

— Не скажи, Николай. Ты писатель. Голова народа, его совесть. На тебя равнение. И чем ты значительнее, тем ответственность твоя выше.

— Понимаю... Это и впрямь, как на войне. Выпил солдат — себя подставил. А если командир? Да повыше. А тем паче маршал. Тут уж и оторопь берёт.

— Меня уж давно оторопь берёт. Коли бы пили только последние пропойцы, которые у пивных ларьков гудят. Тогда бы каждая мамаша подвела малыша и сказала: «Никогда не пей, миленький, видишь, каким стал дядя».

У нас же пьют самые-самые — маршалы. Пьют в своих роскошных квартирах, на дачах, сидя в удобных креслах, пьют из хрустальных бокалов.

— Пример другим подают, — так ты хочешь сказать?

— Мало того, и потомство губят. Ведь алкоголь, как и радиация, кодируется в генах. И ведь народ знал об этом. И своё наблюдение в поговорке выразил: «Дети расплачиваются за грехи отцов своих».

— Мда-а, невесёлая картина.

— Наш выдающийся учёный, президент Славянской академии Борис Иванович Искаков сказал в Думе: «Разве позволил бы трезвый народ расстрелять свой Верховный Совет?»

Если народ хочет достойной жизни, он должен законы оберегать, как собственные стены, а наш народ позволил свой закон расстрелять. А мы, писатели, что ж, не виноваты? На нас вина лежит прежде всего.

— Нет среди нас Толстого, — продолжал я. — В начале века Россия делила с Норвегией последнее место по душевому потреблению алкоголя, а и то, он какую тревогу поднял. Тринадцать статей против пьянства написал, гневное письмо царю послал. А теперь? Нет заступников у народа.

Николай взял стопку книг со стола, подбросил на ладони:

— Читать буду.

Я ушёл в надежде, что мой друг сам себя отрезвит, и несколько дней не заходил к нему. А тут шёл мимо раскрытого окна и увидел Николая. Жалкий и потерянный, сидел он за столом. Весь сжался, словно от холода или в ожидании удара. И удар последовал. Николай ещё «отекал» полгода, а потом тихо умер.

А ведь мог бы... подарить себе вторую жизнь.

Поразительно, как прилипчива и коварна идея культурного винопития. У всех народов, на всех языках только и слышишь: «пить умеренно», «пить культурно», и мало кто задумывается над смыслом этого словосочетания. В самом деле: что значит пить культурно, умеренно? Мы теперь знаем, что вино яд, наркотик, и продолжаем повторять «пить умеренно». Но разве можно умеренно, потреблять кокаин, гашиш или марихуану? Ну, а если умеренно ругаться, драться, воровать?..

Абсурд, конечно, а поди ж ты, даже очень образованные люди скажут вам: «Напиваться до риз — это плохо, а выпить немного, да в кругу друзей, да культурно — это ничего, это даже полезно животу нашему. И даже церковь православная — хранительница морали и нравственности нашей, не скажет прихожанину: не пей вовсе, а изречёт: пей да дело разумей.

В 1986 году в журнале «Октябрь» была напечатана моя повесть о Геннадии Шичко: «Тайны трезвого человека». Я рассказывал об учёном и о его удивительном методе безлекарственного избавления алкоголиков от пристрастия к спиртному. Стал получать письма читателей: «Прочёл Вашу повесть и перестал пить». Но сам я продолжал пить. Теперь уж совсем редко, но пил.

Познакомился с академиком Угловым. Этот человек ещё до войны начал борьбу за трезвость и мужественно ведёт её по сей день, но тогда он тоже пил. Вернее сказать, не пил, но, угощая в своём доме других, ставил рюмку и перед собой. «Для приличия» отпивал глоток-другой, чтобы не вносить дисгармонию в дружескую беседу. Но однажды их малолетний сын Гриша, наблюдая застолье родителей, крикнул: «Папа! Ты же сам говорил, что вино — яд. Оно вредно!»

Заплакал и убежал к себе в комнату.

Угловы дрогнули, они теперь при Грише не выставляли вино, но если сына не было, угощали друзей и отпивали по глотку сами. Абсолютными трезвенниками стали после одной памятной беседы с Люцией Павловной. Вот как я описал эту беседу в повести о Геннадии Шичко:

«Люция Павловна неожиданно спросила меня:

— Вы пьёте?

— Вообще-то... непьющий, но в гостях, при встречах...

— Иван Владимирович — ритуальщик, — пояснил Геннадии Андреевич, — сам в одиночку не пьёт и тяги к алкоголю не имеет, но при случае... когда все пьют...

Мне не понравилось, что за меня так бесцеремонно расписались, особенно резануло слово «ритуальщик». Больше всего на свете я ценю свободу, внутреннюю независимость от чужих мнений, взглядов, и вдруг — ритуальщик!

— Извините, — стал возражать я, — ритуал, обычай, правило, а я...

— Верно — правило, обычай, — продолжал Шичко, — скажу вам больше: вы запрограммированы на винопитие. Самой жизнью, всем объёмом жизненных впечатлений. Вы были младенцем, а уже видели, как пьёт кто-то из ваших близких. Вы видели свадьбы, похороны... Везде пили. И так каждому из нас закладывалась программа. Ритуал, как перфокарта, — у нас в сознании.

Умом я понимал правоту рассуждений Геннадия Андреевича, а сердце протестовало. Всё-таки содержалось что-то обидное, унижающее во всём, что говорилось о моей психологии, о сознании, внутреннем мире — о том, что составляло главную суть моего «я», чем втайне я дорожил и что свято хранил от всяких внешних вторжений.

Наступила пауза — долгая, неловкая. Все думали о природе винопитий, казавшихся невинными нам всем, в том числе и Фёдору Григорьевичу... Да, мы пили, но так немного, что считали себя непьющими.

Люция Павловна, наклонившись ко мне, проговорила:

— А вы попробуйте совсем не пить. Совсем-совсем. Ну, вот как мы. — Взглядом она указала на графины и графинчики с соками, стоявшими на столе. — Ведь это же свобода, это — независимость. Полезно и красиво.

В разговор вновь вступил Геннадий Андреевич:

— Наконец, исполните долг гражданина.

— Каким образом? — не понял я.

— Послужите примером для других. Глядя на вас, и близкие ваши, и друзья задумаются. А, может, и совсем перестанут пить.

Мне, естественно, хотелось проявить по отношению к хозяевам и, особенно, к хозяйке, деликатность:

— Да, да, конечно, я попробую...

— Вы обещайте! Это очень важно, если вы сейчас же, вот здесь, скажете нам: пить не стану. Ни капли. Никогда!

— Разумеется. Я, пожалуйста, если хотите...

— Очень, очень я этого хочу — чтобы вы не пили. И он вот, ваш друг Фёдор Григорьевич, и жена ваша Надежда Николаевна — все мы очень хотим... Ведь вы литератор, пишете книги, статьи, учите других не пить, а сами хоть и понемногу, но позволяете...

И я сказал:

— Обещаю вам — пить больше не буду.

— Совсем?

— Да, совсем. Ни капли. Никогда!

На обратном пути мы некоторое время ехали молча. На этот раз наш путь лежал по проспекту Смирнова, пересекал Чёрную речку, печально знаменитую дуэлью, во время которой был смертельно ранен Пушкин. Вечерний Ленинград, отражаясь то в водах Чёрной речки, то Большой, то Малой Невки, стелил тысячи огней, и чудилось, что небо поменялось местами с землёй и звёзды летели нам под колёса.

Я думал о своём обещании не пить — никогда и ни капли! — временами жалел, что лишил себя удовольствия изредка в кругу друзей поднять рюмку с хорошим вином, являлись дерзкие мысли нынче же нарушить клятву, но, украдкой поглядывая на свою жену, на Углова и Эмилию Викторовну, понимал, что нарушить слово своё не могу и что не пить вовсе — это теперь моя судьба, мой новый стиль застолий.

Несмело, неуверенно заговорил:

— Я, кажется, сдуру...

— Что? — встрепенулась Надежда. — Уже на попятную? Нет, голубчик, ничего не выйдет. Если притронешься к рюмке, всем расскажу, как ты давал обещание, сорил словами».

Вот так произошло моё возвращение к первородному состоянию абсолютной трезвости. С тех пор прошло много лет, я не выпил ни одной рюмки вина, и не только не жалею об этом, но и бесконечно благодарен тем, кто обратил меня на путь трезвости.

В нашем посёлке на берегу крошечного озера с зеркально чистой водой жил уважаемый всеми нами исторический писатель Сергей Николаевич. Говорю «исторический» потому, что писал он исторические рассказы, повести, и как эпический писатель, жил тихо, уединённо и имел строгий основательный уклад жизни.

В отличие от всех других писателей, моих товарищей, он охотно вступал со мной в беседы о пьянстве. После опубликованной повести «Тайны трезвого человека» сказал:

— А этот твой герой Геннадий Шичко к тебе на дачу приедет?

— Обещал быть, но не знаю, когда соберётся.

Сергей Николаевич оживился.

— Ты меня познакомь с ним.

— Хорошо, мы зайдём к вам.

Сергей Николаевич был на несколько лет меня постарше и, может быть, потому называл меня на ты, я же в общении с ним не позволял себе фамильярности, чувствовал в нём большую внутреннюю культуру, какой-то не свойский, а высший дух, аристократизм жизни и мышления. Ему под стать была и его супруга Екатерина Ивановна — член-корреспондент Медицинской академии, директор какого-то научного института.

Оба они пили, но пили так, что никто их не считал не только пьяницами, но даже пьющими. Они и в процесс винопития вносили элементы тонкой бытовой эстетики, лёгкого изящного артистизма. Сергей Николаевич не пил водку, а пил вино, коньяк, ликёры. И, прежде, чем поднесёт рюмку к губам, посмотрит сквозь её содержимое, скажет: «Чистый рубин. Так бы и любовался!» И выпьет не сразу, а мелкими глоточками, — как ныне учит пить и закусывать Солоухин.

«Но что это он спрашивает о Шичко? — подумал я тогда. — Уж не хочет ли избавиться от столь малого для него удовольствия?»

Заходил я к нему два-три раза в неделю, замечал: пьёт он ежедневно и свою очередную книгу — роман об Иване Калите — подвигает медленно.

Однажды мне кто-то сказал:

— Екатерину Ивановну уволили с работы — за алкоголизм.

— Как? — удивился я.

— А так. Она уж давно... пристрастилась. Пила спирт на работе, каждый лень.

Известие меня ошеломило. Екатерину Ивановну я знал лет тридцать. И жёны наши были подругами. Но в последнее время мы редко её видели: она всё больше жила в Москве, на дачу не приезжала. А если приедет — поработает час-другой в саду, на своём розарии, и поднимется наверх в спальню.

«Устаёт на работе», — думал я, и не давал себе труда поразмыслить, а что с ней происходит. На этот раз решил: «Вот зачем спрашивал меня о Шичко Сергей Николаевич».

Стал задумываться о роли в их жизни вина. У них были три сына — все женаты, имели детей и жили в Москве. Они тоже пили, — видимо, в подражание родителям. Среди их детей — двое дефективных. «Неужели и тут — злая сила алкоголя?»

В то время я уже ввязался в борьбу с алкоголизмом, написал три-четыре статьи, опубликовал повесть о Шичко, а вместе с академиком Угловым опубликовали полумиллионным тиражом книгу «Живём ли мы свой век».

Приходила на ум статистика Бориса Ивановича Искакова: культурно пьющий приобщает к пьянству шестнадцать-восемнадцать человек. Двух из них убивает. А вот здесь: тихий пьяница Сергей Николаевич увлёк за собой жену Екатерину Ивановну, трёх сыновей, внуков, товарищей.

Картина жутковатая, а многим и невдомёк, что происходит в этой, с виду благополучной и даже преуспевающей семье. Сергей Николаевич, видно, давно почувствовал беду. Екатерине становилось всё хуже: у неё кружилась голова, так вдруг ни с того ни с сего наступала слабость. Как-то я ей сказал:

— Может быть, вам полечиться в клинике Углова?

По внезапно вспыхнувшему свету в её глазах понял, что предложение ей понравилось, но она тут же сникла, проговорила:

— Нет, Иван. Углов мне не поможет. Я ведь сама медик, знаю: болезнь моя неизлечима, с ней одна дорога — в Могилевскую.

Она при этом грустно улыбнулась, и долго молчала, думала. Я ждал, что она сама скажет о своей болезни, но она вдруг спросила:

— А что, ваш Шичко, он совсем падших алкоголиков тоже лечит?

— Он не лечит, его метод скорее педагогический. А насчёт падших — да, он любых ставит на ноги.

— А-а... — протянула она, и я услышал в её голосе безнадежную иронию. Она не спеша подошла к буфету, достала бутылку, налила стаканчик. Руки её мелко подрагивали. Не стесняясь меня, выпила. И, оживившись, как от наркотика, заговорила:

— Я, Иван, до ручки дошла, без водки часа не могу. Цирроз печени развился, сосуды и всё такое. Никакой Шичко не поможет. А к тому же, — ты прости меня, не верю я ни в какие методы. Я читала очерк твой — и тебе не верю. Ты уж прости — не верю и всё тут!

Она не верила, а Сергей Николаевич, видимо, надеялся. Расспрашивал:

— Скажи, Иван, Шичко с одним-двумя может заниматься? И не там, в Питере, а к примеру, здесь, в Москве?

— Может, конечно, но просить его об этом неудобно. Он в свои группы по двадцать-тридцать человек набирает.

— И все становятся трезвыми?

— Ну, не все, а процентов восемьдесят отрезвляются. Не поддаются лишь те, у кого интеллект слабый или дневник не ведут. Там, видите ли, дневник — обязательное дело. Через него, в основном, и уходит вся дурь.

— Да, да, у тебя в повести и об этом сказано. Сергей Николаевич замолкал, но затем вдруг обращался с вопросом:

— Неужели ты веришь?

— Во что?

— Ну, в этого... чудака. Ведь блажит, наверное, голову морочит.

Я на это отвечал:

— У меня статистика. Беседовал с каждым и домой ходил. И потом с некоторой обидой в голосе говорил:

— Мы с вами в газетах работали, не один десяток статей и очерков написали — разве мы хоть раз обманули читателя?

— Помилуй Бог, ни разу! Но тут уж больно дело необычное. Поверить трудно. Ну, сам посуди: если правда, то этот самый Шичко... — какое открытие подарил человечеству! Да ему за такое дело памятник золотой не жалко поставить.

— И поставят! Во всех городах и сёлах — и не только у нас в России.

— Да, да, — поставят. Только жаль, что мы с тобой этих памятников не увидим.

Заключение печальное, но, к сожалению, верное. Мир людской уж так устроен: он своих пророков долго не признаёт, а иных так и каменьями побивает. К несчастью, именно это и случилось с Геннадием Шичко.

Русский народ давно заметил мёртвую хватку алкоголя, окрестил его Зелёным змием. Змий или Джон — весельчаки, они имеют и ещё одну общую черту: верность жертве. Алкоголь следует за своей жертвой как преданный пёс — до могилы. Я эту собачью преданность «огненной воды» видел на примере Сергея Николаевича и Екатерины Ивановны. Бывало, зайду утром: мои друзья трезвые, бодрые. Сергей Николаевич пишет, а Екатерина Ивановна на огороде трудится.

Но если встречу их после обеда — оба они под хмельком, и не трудятся, и бодрости никакой нет. И это уже в те годы, когда оба они были слабы, часто болели. Сергей Николаевич продолжал работать над романом, возлагал на него большие надежды. Но роман как заколдованный: не подвигался. Его творец теперь не просто пил, а уходил в запой, и эти погружения случались всё чаще и выбивали его надолго. Я ничего не говорил, а он оправдывался: «Не упиваюсь вусмерть, а пью понемногу, культурно, а видишь — работать не могу».

Приехал ко мне Геннадий Андреевич Шичко. Зашли с ним к моим друзьям. Сергей Николаевич сразу подступился к делу:

— Иван вот говорит, что алкашей отрезвляете.

— Да, отрезвляю.

— Извините, но мне как-то не верится.

— Многие не верят. Таких маловеров жёны и матери ко мне приводят.

— Ну, меня жена не поведет, — усмехнулся Сергей Николаевич.

— А вы сами приезжайте.

— Это к вам, в Ленинград?

— Да, я живу в Ленинграде.

— Ну, нет, туда меня и на аркане не затащишь. Я уж как-нибудь обойдусь. Если пьёшь понемногу, так и ничего.

— У меня на этот счёт иное мнение.

— Оставайтесь при своём мнении, они, мнения, не перчатки, скоро не меняются.

— Пожалуй...

Разговор не клеился, и мы скоро удалились. По дороге Геннадий Андреевич говорил:

— С такими труднее всего. Всеми признан, уважаем — такому нелегко унять гордыню и пойти на поклон к другому. Такой к последней черте подойдёт, а всё будет говорить: «Я пью умеренно, мне вино не мешает».

Долго после того я не был у своего приятеля. Он сам ко мне пришёл. И сразу заговорил о Шичко:

— Я, кажется, был с ним не очень вежлив, и чаем не угостил...

— Пустяки вы говорите. Он рад, что познакомился с крупным писателем. Я ему вашу книгу подарил.

Далеко вглубь я загонял иронию, — кажется, мой друг её не услышал.

— Ты бы рассказал мне подробнее о методе Шичко. А? Расскажи, Иван.

— Что же мне лекцию, что ли, вам прочитать?

— Ну, лекцию не лекцию, а этак не торопясь, как школьнику, популярно...

— Ладно. Приготовьтесь слушать.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить