Иван Дроздов. Унесённые водкой. О пьянстве русских писателей - Страница 5

Индекс материала
Иван Дроздов. Унесённые водкой. О пьянстве русских писателей
Что за наваждение прижилось в людском мире? Откуда сила такая у этого зелья?
«Хорошие писатели — пьющие писатели, а пьющие писатели — хорошие писатели». Это была философия медленного самоубийства
Питейная программа имеет свои профессиональные окраски, она многосложна и колоритна
Чем выше поднимался я из глубин общества, тем больше я ощущал запах спиртного
Нет у народа авторитетных заступников, таких, как раньше: Лев Толстой, Достоевский, Некрасов, Чехов...
Не знал я трезвых писателей
На моих глазах пили и спивались многие поэты
Водка, как напалм, сжигала людей дотла
Вино меняет не только суть творчества, но и сам характер человека ставит с ног на голову
О том незримом страшном урожае, который пожинают водка, вино и пиво каждодневно, каждочасно, — едва ли не в каждой нашей семье
Даже такие высокие персоны, как министр, депутат, — и они, подобно слепым котятам, сту-пают на скользкую дорожку и потом валятся в пропасть
Тихое, культурненькое винопитие незаметно притормаживало все дела, гасило энергию, иссушало ум и душу
Алкоголь быстрее всего выветривает бойцовские качества человека
«Люди впускают в свои уста врага, который похищает их мозг»
Я всё-таки надеюсь: человечество одолеет эту напасть
Шичко сказал точно: люди пьют потому, что их сознание искажено ложными взглядами
Все страницы

Моя жизнь протекала в мире беспризорников, в многотысячной семье рабочих, в военном фронтовом братстве, а затем в пёстрой, всезнающей всеумеющей семье журналистов и, под конец, в кругу писателей — людей по большей части одарённых, умных и действительно многознающих, но страдающих одним неприятным свойством: самомнением.

На вид это свойство не выставляют, но чрезмерное понятие о себе вы почувствуете почти в каждом. И это естественно, это даже и неплохо. Без веры в себя — может быть, и не всегда обоснованной, — большого труда не осилишь. Попробуй написать роман, не взяв себе в голову, что ты — мудрейший из мудрых и способен открыть человечеству глаза на известные только тебе одному тайны бытия.

Но вот, что я заметил и могу свидетельствовать, наверное: чем выше поднимался я из глубин общества, тем больше я ощущал запах спиртного. Алкоголь ко многим своим коварным талантам может прибавить и вот этот — может быть, самый опасный, — поражать в первую очередь и в большей степени наиболее культурный, развитой слой общества — служителей искусства, науки, литературы.

В беспризорном мире я жил в детстве от восьми до двенадцати лет: «мелюзга», «шпанка», «саган-сара...» Мы спиртного не знали, только видели, как пьют-гуляют взрослые воры. Потом — Сталинградский тракторный завод. Тут тоже пили мало, — на работе мы пьяных не видели. В армии, на фронте я был офицером — вначале в авиации, потом в артиллерии.

Младшие офицеры пили редко, от случая к случаю, зато старших офицеров, генералов частенько видели пьяными. И вот журналистская среда — с дивизионки я шёл до центральной газеты, до «Известий», — и тут была закономерность: чем выше, тем больше потреблялось спиртного. Отсюда судьба вынесла меня в мир писательский.

Как-то мне в «Известия» позвонил Иван Шевцов. Пригласил в ресторан «Метрополь». За столом сидели маститые литераторы, Шевцов называл их: Архипов Владимир Александрович, профессор, автор многих книг по истории и теории литературы, заведующий кафедрой русской литературы Московского университета; Власов Фёдор Харитонович, профессор, близкий друг Леонида Леонова, автор книги о нём «Эпос мужества», ректор Московского областного педагогического института; Кобзев Игорь Иванович, один из известных и почитаемых русских поэтов...

Так я нечаянно, в один миг, шагнул в мир большой литературы, — и шаг этот был обильно омыт водкой, коньяком, винами... Пили лихо, много, — так, что и вспомнить из той первой беседы с маститыми мне сейчас нечего, то был пьяный бестолковый разговор, взаимные неумеренные комплименты людей, действительно достойнейших, умнейших, но в данном случае сражённых алкоголем.

Кто теперь знает, что людей этих одного за другим, безвременно сводила в могилу водка, — Архипов. Власов, Кобзев умерли, едва достигнув пенсионного возраста. По 20-25 лет отняла у каждого из них рюмка, отняла в то время, когда они набрали наибольшую силу и могли многое сказать своему народу.

Они умерли не от алкогольной горячки, — никто из них до такой степени не упивался, — но о каждом из них можно сказать: алкоголь измотал их сердце, и к шестидесяти годам оно уже не могло бороться с болезнями.

На руках друга, профессора Степана Ивановича Шешукова, умер в больнице Власов. Вначале у него был грипп, на его фоне развилось воспаление лёгких, — тучный и слабый сердцем Фёдор Харитонович метался в жару, а когда почувствовал приближение конца, схватил за руки сидевшего у его изголовья Шешукова и, блестя горячечными глазами, воскликнул:

— Степан! Я не хочу умирать, не хочу!

И уронил голову на подушку. Сердце остановилось.

На моих глазах угасал и второй замечательный человек, блестящий учёный, публицист, оратор, — «Грановским» называли его студенты, — Владимир Александрович Архипов. О нём разговор особый, — и надо бы написать книгу, — но здесь одно хочу сказать: судьба жестоко его избивала; у него сломалась семейная жизнь, в университете было много врагов, и они приписывали ему моральное разложение, исключили из партии, отставили от кафедры...

Сник под ударами судьбы этот богатырски сложенный, удивительно талантливый учёный-литератор. Я встречался с ним в последние дни, — он был хмур и замкнут, не хотел никого видеть и только говорил: «Жизнь кончена, кончена...» Болело сердце, держалось высокое давление. Он неохотно принимал врачей. Угасал. И за несколько дней до смерти я звонил ему, приглашал к себе, звал на юг, в санаторий. Он отвечал глухо и односложно:

— Да, да... Хорошо бы. Да вот уж... В другой раз.

И торопился прекратить разговор. Я тогда сказал:

— Приду к вам.

Он отвечал:

— Потом, потом, мой друг. Спасибо. До свидания.

Не умер, а как-то тихо, незаметно угас.

Бывало, отчаянно напивался Игорь Кобзев. Однако годам к пятидесяти, тесно сдружившись со мной, остановился, — вначале стал пить редко и помалу, а затем и вовсе перестал. Но двадцать пять-тридцать лет едва ли не каждодневных спиртных возлияний оставили след во всём организме: он часто болел, взрывался по пустякам, и это-то при стойкой гипертонии.

Между тем, дела его устраивались к лучшему: он получил пенсию, чаще печатались книги. В издательстве «Художественная литература» в подарочном оформлении вышел большой том его стихотворений. В мае 1987 года, пасмурным вечером, у него заболела голова. Он перед тем поссорился с женой, остался на даче один и разболелся. Видимо, поднялось давление. К ночи приехала жена; во втором часу он почувствовал себя совсем плохо, схватился за голову, лёг на постель, позвал жену. Сказал ей:

— Никогда так сильно не болела голова. Никогда!..

Жена разбудила соседей, вызвала скорую помощь. Врач осмотрел его, велел везти в больницу. Жена уложила его на носилки, хотела чем-то накрыть, но врач тихо ей сказал:

— Ему уже ничего не надо.

У него разорвался какой-то мешочек мозга. Так мне сказали. По-видимому, это была аневризма. Ему шел шестьдесят первый год. И никогда ещё он так плодотворно не работал, никогда ещё не воспринимал с такой радостью окружающий мир.

Я в то время уехал на Дон, в станицу Качалинскую, — он за несколько дней до смерти прислал мне три письма. В одном из них сильно жаловался на нелады в семье, просил меня отвести уголок в нашем домике на Дону, собирался приехать. Может быть, если бы приехал, остался жить. Я не врач, ни на чём не настаиваю, но не пей он в своё время так много вина, жил бы и жил и поныне.



 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить