Ф. Скотт Фицджеральд. Пьющий пациент

Этот рассказ попался мне совершенно случайно (хотя в случайности я не очень-то верю). Выискивала контексты для диссертации, читала все подряд. Когда дочитала, долгое время сидела в прострации, так резанули слова сиделки в конце. Шел восьмой год беспробудного пьянства матери... Рекомендую его тем, кто уже начал периодически наведываться в алкогольный рай и наивно полагает, что в любой момент, как только пожелают, смогут раз и навсегда забыть туда дорогу. Но даже больше не им, а тем, кто живет с такими наивными и твердо уверен, что стоит им как следует поднадовить, и алкогольная беда уйдет как страшный сон.

Ф. Скотт ФицджеральдОб авторе. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Родился 24 сентября 1896 года. Прозаик, сценарист с мировой известностью. Женат один раз, одна дочь. В 1920-1930 годах был весьма обеспечен и широко известен.

С 1920 года злоупотреблял алкоголем в компании жены (типичный случай семейного алкоголизма). Пил все сорта напитков, особенно пристрастился к слабоалкогольным коктейлям и аперитивам, имел низкую толерантность, в состоянии опьянения делался неуправляемым. С 1929 года – хронический алкоголик запойного типа.

 

В том же году у его жены на фоне наследственной предрасположенности и алкоголизма развилась шизофрения; под воздействием психической травмы Фицджеральд начал пить ещё больше, дошёл до стадии длительных (2-3 месяца) запоев, в светлых промежутках между которыми ограниченно восстанавливал трудоспособность. Скоропостижно скончался 21 декабря 1940 года от острого обширного инфаркта миокарда, находясь на выходе из очередного запоя. 

Источник

Ф. Скотт Фицджеральд. Пьющий пациент 

Перевод с английского Антона Руднева, 2010

— От-пус-ти-те! Ох-х-х! Ну, пожалуйста! Опять вы за своё? Ну же, дайте мне Пьющий пациентбутылку. Я ведь обещала, что буду всё время давать вам понемногу. Ну, давайте. Если вы будете продолжать в том же духе — подумайте, что с вами будет, когда приедете домой. Ну, отпустите — я вам полбутылки оставлю. Пожалуйста. Знаете же, что доктор Картер мне сказал — давать вам понемногу, или оставлять по чуть-чуть в бутылке. Ну же, отдайте — я же сказала, нет у меня сил, чтобы всю ночь тут с вами бороться. Ну и черт с вами, упейтесь хоть до смерти!

— Пиво будете? — спросил он.

— Не надо мне никакого пива. О Господи, да за что мне это? Опять на вас пьяного любоваться!

— Тогда я буду пить «Колу».

Девушка, тяжело дыша, присела на кровать.

— Вы хоть во что-нибудь верите? — спросила она.

— Ни во что из того, что вы имеете в виду. Прошу вас… прольется же.

Что я тут делаю, подумала она, зачем я пытаюсь ему помочь? И снова борьба — но на этот раз он почти сразу же сел, обхватив голову руками, и так и сидел, не поднимая глаз. Затем снова посмотрел на неё.

— Только попробуйте — брошу на пол, — быстро сказала она. — Клянусь! Прямо на плитку в туалете.

— А вдруг я потом поранюсь о стекло? Или сами наступите?

— Тогда отпустите — вы же обещали…

Неожиданно она вытолкнула её из руки — бутылка торпедой скользнула вниз, блеснув красно-черной этикеткой с надписью «Сэр Галахад, очищенный джин, г. Луисвилль».

Пол был усыпан осколками, на некоторое время воцарилась тишина — она читала «Унесенные ветром», о прекрасном и давно минувшем. Ей стало тревожно — он и правда мог порезаться о стекло в туалете, так что время от времени она поглядывала, что он сейчас делает. Ей очень хотелось спать — она видела, что он теперь плачет, и он напомнил ей одного старого еврея, за которым она ухаживала в Калифорнии — тому, помнится, очень часто приспичивало. Этот пациент доставлял ей одни неприятности, но она подумала: «Наверное, он мне нравится, а то бы вряд ли я согласилась за ним ухаживать».

Сонливость ненадолго отступила — она встала и поставила стул прямо перед дверью туалета. Она засыпала, потому что сегодня он разбудил её очень рано — ему нужна была свежая газета с репортажем о вчерашнем матче Иель–Гарвард, и еще ей за целый день так и не удалось заскочить домой. Вечером к нему приехала какая-то родственница, так что ей пришлось всё это время просидеть в холле, где гулял сквозняк — а свитер на форменное платье она забыла надеть.

Он уснул, ссутулившись над письменным столом. Как могла, она подготовила его ко сну — укрыла плечи пледом, а ноги укутала одеялом. Сама она села в кресло-качалку, но спать ей больше не хотелось; надо было еще заполнить карту — она пошарила вокруг, нашла карандаш и стала писать:

«Пульс 120, Частота дыхания 25, Температура 98—98,4—98,3, Примечания…»

Этого было хоть отбавляй:

«Пытался завладеть бутылкой джина. Не удержал и разбил».

Она исправила:

«При борьбе бутылка упала и разбилась. Пациент ведет себя неадекватно».

Она начала было писать дальше: «Больше пьющих пациентов не возьму» — но это было лишнее. Она была уверена, что сможет проснуться в семь утра и всё убрать до того, как проснётся племянница. Такая уж была игра. Она сидела в кресле, считала его вдохи, смотрела на его бледное и изможденное лицо и думала, что же с ним случилось? Он сегодня весь день был такой любезный, нарисовал целую серию комиксов — так просто, для забавы — и подарил ей. Она решила купить для рисунка рамку и повесить у себя в комнате. Она вспомнила, как его слабые пальцы хватали её за руки, вспомнила, какие гадости он говорил, и еще вспомнила, что вчера сказал ему доктор:

— Вы прекрасный человек — почему же вы так к себе относитесь?

Она устала и не стала убирать осколки с пола туалета, потому что хотела, как только его дыхание станет ровным, перенести его спать на кровать. Но всё-таки она решила сначала убрать стекла. Стоя на коленях, ища последний осколок, она подумала:

«Что я тут вообще делаю? А он-то что выделывает?»

Она встала и с досадой посмотрела на него. Из аристократического, с тонкими ноздрями, носа раздавался негромкий храп с посвистыванием — глуховатый и безутешный. Доктор по-особенному покачал головой, и она поняла, что не в её власти здесь чем-нибудь помочь. Ну а кроме того в её личной карточке, лежавшей в агентстве, по совету опытных подруг было записано: «Пьющих не берет».

Всё, что положено, она выполнила, но из головы никак не выходила мысль, пришедшая ей в голову впервые, когда они втроем с бутылкой джина исполняли танго в комнате: в паузе он спросил, не сильно ли она ушибла локоть об дверь, она ответила: «Подумали бы лучше, что о вас люди говорят — чтобы вы там о себе не воображали!» — и сразу же поняла, что он уже давным-давно перестал интересоваться подобными вещами.

Все крупные стекла были собраны — достав веник, чтобы смести мелкие осколки, она подумала, что каждый осколочек был меньше чем окошко, сквозь которое они мгновение видели друг друга. Он ничего не знал ни о её сестре, ни о Билле Марко, за которого она чуть не вышла замуж — а она понятия не имела, что же заставило его жизнь покатиться под уклон? Ведь на комоде она видела фотографию, на которой были его жена, двое детей и он сам, подтянутый и красивый, всего лет на пять моложе. Бред какой-то. Она порезалась, собирая стекло — бинтуя палец, она решила для себя, что больше никогда не возьмет пьющего пациента.

II

Как и положено в канун Дня Всех Святых, какие-то хулиганы побили боковые стекла в автобусе, поэтому, опасаясь осколков, она прошла назад, на места для негров. С собой у неё был чек от пациента, но в этот час, разумеется, не было никакой возможности его обналичить. В кошельке остались лишь четвертак и цент.

В холле агентства миссис Хиксон сидели две знакомые сиделки.

— Ну что, с кем ты сегодня?

— Алкоголик, — сказала она.

— Ах, да… Грета Хоукс говорила, ты у иллюстратора, который в «Форекс-Парк-Инн».

— Да, только что от него.

— Говорят, он нахальный?

— Да нет, он вполне прилично себя вёл, — солгала она. — Главное не вести себя так, будто он тебе чем-то обязан…

— Да не сердись, это просто слухи ходят. Ну, сама знаешь, они все так и норовят роман закрутить…

— Полегче! — воскликнула она, и сама удивилась неожиданному приливу раздражения.

Хорошо, что в этот момент вышла миссис Хиксон и, попросив остальных еще подождать, поманила её к себе в кабинет.

— Не люблю я к таким пациентам отправлять молоденьких, — начала она. — Мне передали, что ты звонила из гостиницы.

— Миссис Хиксон, да ничего страшного. Он просто не соображал, но всё обошлось. Меня больше беспокоила моя репутация в агентстве. Вчера он целый день вел себя просто отлично. Нарисовал мне…

— Так и чувствовала, что не надо мне отправлять тебя к этому пациенту, — миссис Хиксон перебирала анкеты. — Ты ведь, кажется, берешься за туберкулезников? Да, точно, вижу. Итак, вот тебе…

Телефон долго и протяжно зазвенел. Сиделка слушала, как миссис Хиксон ровно сказала:

— Сделаю, что смогу. Тут всё зависит от врача… Это не в моей компетенции… Алло, Хэтти, нет, сейчас не могу. Слушай, у тебя есть сиделка, которая умеет работать с алкоголиками? Есть тут один, в «Форест-Парк-Инн», ему нужна. Перезвонишь, ладно?

Она повесила трубку.

— Подожди за дверью. Что за человек-то, кстати? Ведет себя хоть прилично?

— За руки хватал, — сказала она. — Укол не смогла сделать.

— А, мачо-инвалид! — проворчала миссис Хиксон. — Таких надо в стационаре лечить. Через пару минут будет для тебя пациент, отдохнешь хоть немного. Милая старушенция…

Снова зазвонил телефон.

— Алло, Хэтти. Так, а может, ту, здоровую — Свенсон, да? Уж она-то с любым алкашом справится… А, может, Жозефина Маркхэм? Она же вроде в твоём доме живёт? Ну, позови её к телефону… — Затем, через мгновение: — Жози, ты сможешь взять знаменитого иллюстратора, или художника — не знаю, как там они называются — живёт в «Форрест-Парк-Инн»? … Нет, не знаю, но лечит доктор Картер, он подойдет около десяти.

Последовала долгая пауза. Время от времени миссис Хиксон приговаривала:

— Да. Да-да… Ну конечно, я тебя отлично понимаю. Конечно — но никакой опасности нет, просто небольшие трудности. Я молоденьких в гостиницы стараюсь вообще не посылать, потому что сама знаю, какая там обычно шантрапа… Да нет, найду кого-нибудь. Да, даже в это время. Извини за беспокойство. Скажи Хэтти, я надеюсь, что её шляпка идеально подойдет к халатику…

Миссис Хикс повесила трубку и стала что-то писать в блокноте, лежавшем перед ней на столе. Она была крайне энергичной женщиной. Когда-то она сама была сиделкой — хлебнула, как положено: была она и гордой, наивной и заезженной практиканткой, получила сполна свою долю грязи от многообещающих интернов, мирилась с наглостью своих первых пациентов, считавших своим долгом немедленно прибрать её к рукам, раз уж она так необдуманно посвятила себя служению преклонному возрасту. Она резко развернулась, оторвавшись от стола.

— Каких ты хочешь пациентов? Я тебе говорила, что есть одна милая старушка…

Карие глаза сиделки сияли; она вспомнила только что вышедший фильм о Пастере, и биографию Флоренс Найтингелл, которую читали все студентки. И обуревавшую всех гордость — на практике в Филадельфии они, несмотря на холод, гуляли по улицам и гордились своими новенькими форменными пелеринами, как порхавшие с бала на бала дебютантки — мехами.

— Я… Я, пожалуй, возьму опять этого пациента, — сказала она, не обращая внимания на какофонию телефонных звонков. — Раз уж никто больше не соглашается, я готова.

— Но минуту назад ты говорила, что пьющих больше брать не будешь? И тут — на тебе, ты готова…

— Я просто преувеличила сложность. Мне кажется, я смогу ему помочь.

— Ну, как знаешь. Только не давай ему хватать тебя за руки.

— Да куда ему, — ответила сиделка. — Сами поглядите — я два года играла в баскетбол в школе Вэйнсборо. Уверена, я с ним справлюсь.

Миссис Хиксон внимательно посмотрела на неё.

— Ну ладно, — сказала она. — Имей в виду: всё, что они обещают спьяну, ничего не стоит, как только они протрезвеют. Я всё это сама проходила. Договорись с кем-нибудь из персонала, чтобы тебе пришли на помощь, если что — как бы ни вел себя алкаш, хорошо ли, плохо ли, в душе они все — подонки.

— Спасибо, так и сделаю, — поблагодарила сиделка.

Когда она вышла, стояла на удивление ясная ночь — сине-черное небо казалось белым от косо падавших мелких снежинок. Автобус был тот же, что привез её в город, но целых окон стало меньше, водитель был зол и всю дорогу ворчал, что он за себя не отвечает, попадись ему только эти проклятые детишки! Она понимала, что его злость не была направлена ни на кого конкретно — она точно так же думала об алкоголике. Но, придя в гостиничный номер, она увидит, какой он беспомощный и жалкий, и тогда ей станет его жаль, и в ней проснется презрение к нему.

Сойдя с автобуса, она спустилась по высоким ступеням к гостинице. Холодный воздух бодрил. Она будет за ним ухаживать, потому что больше никому до него нет дела, и еще потому, что лучшие в её профессии всегда брались за пациентов, от которых отказывались все остальные.

Она постучалась в дверь кабинета, придумав заранее, что она сейчас скажет.

Он открыл сам. На нём был вечерний костюм, даже котелок на голове был — не хватало лишь запонок и бабочки.

— А, привет! — небрежно бросил он. — Рад вас видеть. Я только что проснулся и вот решил выйти в свет. Нашли сиделку на ночь?

— Я и есть ночная, — сказала она. — Сегодня отработаю суточную смену.

Он дружелюбно, равнодушно улыбнулся.

— Когда вы уходили, я так и подумал, что вы обязательно вернетесь. Пожалуйста, поищите мои запонки. Они либо в черепаховой шкатулке, либо…

Он продолжил одеваться — втянул манжеты в рукава смокинга.

— А я было подумал, что вы от меня отказались, — небрежно заметил он.

— Я тоже так подумала.

— Вон там, на столе, — сказал он, — лежит новый комикс. Это вам.

— Куда вы собираетесь? — спросила она.

— К секретарю президента, — ответил он. — Мне так плохо было, пока я собирался. Я уже почти раздумал идти, и тут вдруг вы! Пропишете мне стаканчик хереса?

— Только один, — устало согласилась она.

Немного погодя он крикнул из туалета:

— Сестра, сестра, о свет очей моих, а где вторая запонка?

— Сейчас принесу.

Войдя в туалет, она заметила бледность и лихорадочный румянец на его лице. До неё донесся смешанный запах мятной жвачки и джина.

— Вы скоро вернётесь? — спросила она. — Доктор Картер будет в десять.

— Даже не думайте — вы идете со мной!

— Я? — воскликнула она. — В свитере и юбке?! Ещё чего.

— Тогда я не пойду.

— Хорошо, тогда шагом марш в постель. Это для вас лучше всего. А гости подождут до завтра?

— Конечно же, нет!

Она пошла за ним и, придерживая его за плечо, завязала ему бабочку — рукава сорочки сильно помялись, когда он прикреплял запонки, и она сказала:

— Может, вам другую надеть, раз вы встречаетесь с важными людьми?

— Пожалуй. Но я хочу сам.

— Почему вы не хотите, чтобы я вам помогла? — разозлившись, спросила она. — Почему вы не хотите, чтобы я помогла вам одеться? Зачем вам тогда сиделка? Что я могу для вас сделать?

Он неожиданно присел на стульчак.

— Ладно. Давайте.

— Так, не хватайте меня за руки, — сказала она; затем: — Ой, простите!

— Не пугайтесь. Мне не больно. Сейчас увидите.

Она сняла с него смокинг, манишку и сорочку; теперь надо было стянуть майку через голову, но тут ей пришлось остановиться — он нарочно затянулся сигаретой.

— Ну, смотрите внимательно, — сказал он. — Раз… Два… Три!

Она потянула майку вверх, и в тот же момент он ткнул горящим концом сигареты себе в сердце — будто ножом. Сигарета расплющилась о медную пластинку размером с доллар у него между ребрами, и он охнул — случайная искра скользнула ему на живот.

Спокойствие, только спокойствие, подумала она. Три солдатские медали у него в шкатулке она, конечно, видела — но что такое риск, она знала не понаслышке: туберкулезные, например, а однажды довелось работать и с кое-чем похуже, хотя она тогда об этом не знала — доктору, который ей ничего не сказал, надо было голову оторвать.

— Да, нелегко вам с этим, наверное, — нарочито беспечно сказала она, протирая его губкой. — И не заживает?

— Нет. Это же медная пластина.

— Ясно… Но это не причина такие вещи над собой творить!

Его большие карие глаза уставились прямо на неё — трезво, отчуждённо, чуть растерянно. В этот миг он дал ей понять — он хочет смерти. И, несмотря на весь опыт и знания, она поняла, что ничего она для него сделать не сможет. Опираясь о раковину, он встал и уставился на что-то прямо перед собой.

— Кстати, пока я здесь — вы больше в рот ни капли не берёте, — сказала она.

И вдруг она поняла, что он вовсе не о выпивке думает. Он глядел в тот угол, куда она сегодня швырнула бутылку. Она глядела на его красивое лицо, безвольное и вызывающее, боясь оторвать от него взгляд, потому что знала — в том углу, куда он смотрел, была сама смерть. Смерть была ей знакома — она слышала её шаги, чуяла её легко узнаваемый аромат, но никогда еще не доводилось ей видеть её вне жертвы. Она знала, что он видит её в углу туалета, что она стоит там и смотрит на него — а он откашливается, сплевывает и вытирает руку о шелковые брюки. На мгновение слюна сверкнула на ткани, как неоспоримое свидетельство последнего, что он сделал в этой жизни.

На следующий день она попыталась рассказать об этом миссис Хиксон:

— Это никому не под силу, как ни крути. Пусть бы он даже мне все руки переломал, и то я бы выдержала. Но ведь ничем не поможешь, вот что убивает — всё впустую.

Перевод с английского Антона Руднева, 2010 год.

Источник

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Подписаться

Похожее